Жан (jeanix) wrote,
Жан
jeanix

Category:

Прощай, Жизнь!

Антон Чехов «Вишнёвый сад» Фонд Станиславского и Театр Meno Fortas, Эймунтас Някрошюс, 2003

Прощание
Этот «Вишнёвый сад», идущий под трагические, скорее даже погребальные мелодии (основная мелодия, которая звучит в прологе и в финале, и которую я бы назвал мелодией Фирса – чем-то созвучна известной мелодии Альбинони), представляет собой спектакль-прощание. Прощание с вишнёвым садом превращается в прощание с жизнью. Спектакль посвящён фундаментальному закону бытия – конечности всего сущего, конечности жизни. Две тумбы, маячащие на сцене в первых двух актах во весь рост, и ушедшие под землю в последних двух – это словно могильные памятники чьим то жизням. Как и флюгеры, висящие перед задником, так и ни разу не завертевшиеся, что это? – символы чьих то прошедших жизней, или каббалистические знаки? С прощания, с «погребения» и начинается встреча с Раневской – её парижская жизнь окончена, вот-вот окончится жизнь в вишнёвом саду, она лежит на кушетке, как покойница, лицо накрыто чёрной вуалью, к ней подходят её родственники и слуги, кто-то, будто в гроб, кладёт цветы ей на грудь.
Наивный Петя что-то пытается говорить про новую жизнь, но зрители и слушатели его на сцене встречают его речи смехом, они знают, что ВСЁ кончается, в том числе и всё новое, в том числе и жизнь. Чей-то конец – есть чьё то начало, но Лопахина и его начало не радует – горечь утраты побеждает сладость новизны.

Някрошюс
Режиссёр насытил спектакль таким количеством метафор и символов, что спектакль напоминает пересыщенный раствор, который просто растворяет, сминает зрителя, как птичий свист и звон в ушах Лопахина, и в котором некоторые образы (например, топор, выброшенный из-за кулисы на сцену при прощании Раневской и Гаева за кулисами с народом) выпадают в осадок. Актёры, даже такие великолепные, как Миронов, Петренко и др. – всего лишь ноты в театральной «музыке», которую строит Някрошюс. Фирс, этот символ Уходящей натуры, в этой «музыке» Някрошюса держит на себе мелодию Прощания, как басовый барабан, который таскают герои из 3-го в 4-й акт, держит ритм в оркестре.

Раневская
В пьесе возраст указан только у трёх персонажей - Аня, Варя, Фирс. Я видел спектакли с молодыми красивыми Раневскими, но они были о другом. Някрошюсу в его спектакле-прощании нужна была именно такая Раневская - потерянная, с лицом, как выжатый лимон, и чтобы играла её актриса, которая много-много лет назад была красавицей (вспомним её неотразимую Адельму в «Принцессе Турандот») - как и сама Любовь Андреевна, а ныне ... она возлежит в чёрном гробу, простите оговорился, на чёрной кушетке, как засохший, увядший цветок. И эта, ушедшая в небытие времени женская красота исполнительницы, которая ещё мерцает в памяти или подсознании зрителя, безусловно, используется режиссёром, как ещё одна краска в его спектакле. Очень сильная характеристика этой Раневской - то, как она пьёт кофе - прямо из кофейника, вырывая его из рук слуги, так принимают дозу запущенные наркоманы. Изжёванный и истёртый жизнью человек.

Гаев
Для меня это одна из самых значимых фигур спектакля. Большинство героев спектакля искренни, как дети. И в этом детском вишнёвом саду самый младший «ребёнок» – Гаев, на нём и береточка какая-то надета детсадовкая, и живёт он, как мальчик 5-6 лет, в собственном придуманном виртуальном мире, где можно поговорить с другом - многоуважаемым шкафом, и старый гнилой сад нельзя срубить только потому, что он видел его на картинке в энциклопедии. Делёж и поедание конфеток с девчонками – это самая милая и трогательная сцена спектакля, а его фраза – «я человек 80-х годов» была просто встречена аплодисментами, ибо все зрители в зале сразу же кожей вспомнили в какие «детские» игры они играли в 80-е, за которыми сразу же наступили «взрослые» 90-е. Гаев есть в каждом человеке, как в каждом присутствует ребёнок, которым он когда-то был. «Жёлтые в середину» - это всего лишь тонкая маска, которой он прикрывает себя и свой мир от «хамов». Гаев-Ильин не боится быть искренним, его выступления, прежде всего, предельно откровенны, лишены пафоса, он говорит в них существенное для себя, жаль, что его эти взрослые всё время прерывают. Но когда он выходит исповедоваться к рампе, видишь что у этого мальчика лицо старика – мешки под грустными глазами, оно истёрто жизнью почти до дыр. Меня потряс его монолог из 2-го акта, который, к сожалению, не дали ему произнести до конца: «О природа, дивная, ты блещешь вечным сиянием, прекрасная и равнодушная, ты, которую мы называем матерью, сочетаешь в себе бытие и смерть, ты живишь и разрушаешь...» В этих пронзительных словах для меня заключена квинтэссенция някрошюсовского спектакля, спектакля о Бытии и о Смерти.

Финал
Все герои прощаются друг с другом, как прощаются, расставаясь навсегда. «Прощай, Вишнёвый сад! Прощай Жизнь!» Люди уходят за флюгеры и присаживаются там. Выходит Фирс с охапкой сена. «Уехали! А меня забыли!» Из сена достаёт пучок зелёной травы, жуёт её. «Жизнь прошла, словно и не жил! Эх, ты – недотёпа!» Эти слова адресованы каждому обитателю Вишнёвого Сада под названием Жизнь. Освещается задник, все герои превратились в зайчиков (в которых играли в 3-м акте), торчат лишь их белые ушки, да освещаются мёртвые, неподвижные флюгеры. Звучат громкие «бильярдные» хлопки-выстрелы – точки ухода человечков-зайчиков в небытие. Всё кончено. Занавес.
Вишнёвый сад
Tags: meno fortas, Някрошюс, Чехов, театр
Subscribe

  • И Gorby такой молодой!, или Миша + Рая

    «Горбачёв», режиссёр Алвис Херманис, Театр Наций, 2020 Армянское радио спрашивают: а почему Горбачёв везде возит с собой Раису Максимовну?…

  • Про жизнь

    «Фаина. Эшелон» Театр Школа современной пьесы, режиссёр Иосиф Райхельгауз, 2020 Внезапный оглушительный взрыв. Тьма и вопль всех голосов сразу.…

  • Театр как воспоминание

    «Все тут.» Театр Школа современной пьесы, режиссёр Дмитрий Крымов, 2020 Там, где – боже мой! – Будет мама молодая И отец живой. Геннадий…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment